Бескомпромиссный миротворец (Священномученик Гермоген, епископ Тобольский и Сибирский)

29 июня — день мученической кончины священномученика Гермогена, епископа Тобольского и Сибирского. Большая часть его архипастырского служения связана с Саратовской епархией. В памяти саратовцев остались и просветительские проекты владыки Гермогена, и его дела милосердия, и его стойкая консервативная позиция противления любому культурному явлению, если оно развращает народ.


Священномученик Гермоген (в миру Георгий Ефремович Долганев) с детства отличался глубокой религиозностью и выдающимися способностями в области светских наук. Перед тем как окончательно сделать выбор монашеского пути, он окончил юридический факультет Новороссийского университета, а затем прослушал дополнительно курс математического и историко-филологического факультетов, после чего поступил на историческое отделение Санкт-Петербургской Духовной Академии. В 1890 году, в возрасте тридцати двух лет, он принял монашеский постриг и через два года был рукоположен в сан иеромонаха.

Кто выгнал Джугашвили?

После окончания академии святитель Гермоген был назначен инспектором, а затем, в 1898 году, — ректором Тифлисской духовной семинарии с возведением в сан архимандрита. Это было нелегкое место служения: семинаристы в Тифлисе в то время вовсе не отличались ни кротостью, ни набожностью.

В Тифлисской семинарии произошел малозаметный инцидент, который имел далеко идущие последствия для истории нашей страны: будучи ректором, архимандрит Гермоген отчислил нерадивого семинариста Иосифа Джугашвили, не явившегося на экзамены.

Конечно, святитель не ограничивался «полицейскими» мерами для наведения порядка. Он широко развернул миссионерскую работу — в частности, основал епархиальное миссионерское духовно-просветительное братство, члены которого шли с проповедью в самые запущенные в религиозно-нравственном отношении места города Тифлиса.

Среди отпадения

Время, проведенное святителем Гермогеном на Саратовской кафедре, пришлось на суровые годы Первой русской революции и на время, когда интеллигенция в Российской империи всё больше и больше отпадала от Бога. Владыка Гермоген сделал всё для того, чтобы вернуть народ в лоно Православной Церкви. В борьбе с секулярным духом века сего святитель не жалел себя и не шел ни на какие компромиссы с совестью, вследствие чего прослыл жестким консерватором.

Основой его церковной деятельности была Божественная литургия. Она начиналась в половине восьмого утра и заканчивалась иной раз около двух часов пополудни. Архипастырь молился так благоговейно и трепетно, что многие прихожане не могли сдержать слез. Владыка служил строго по уставу и к тому же призывал саратовское духовенство. Он знал по опыту, что благоговейное служение у престола Божия само по себе, помимо проповедей и душеполезных бесед, может помочь многим его пасомым сохранить веру Христову в дни испытаний.

А уже после Литургии начинались труды строителя и проповедника. За десять лет служения Преосвященного Гермогена на Саратовской кафедре было построено свыше пятидесяти храмов. Среди них — церковь во имя преподобного Серафима Саровского. Свято-Серафимовский храм был построен на народные средства и считается одним из первых в мире храмов, освященных во имя этого святого.

Особое внимание владыка уделял миссионерской деятельности среди сектантов и старообрядцев, а также миссии среди простых людей, формально не порвавших связи с Православием, но дезориентированных пропагандой атеизма и разврата. При нем открывались воскресные школы для детей и взрослых, регулярно проводились христианские беседы, которые предварялись кратким молебном и перемежались духовными песнопениями. Они были настолько популярны, что часто зал, где они проходили, не мог вместить всех желающих.

Много трудился Преосвященный Гермоген и на ниве дел милосердия. В 1903 году он основал Христо-Рождественское братство взаимопомощи ремесленников и фабрично-заводских рабочих. В начале 1906 года при редакции «Братского вестника» святителем был учрежден Комитет по оказанию помощи голодающим Саратовской епархии.

Этот архипастырь был истинным миротворцем. Когда в Саратове в 1905 году начались революционные волнения, он каждый день совершал Божественную литургию и горячо молился о том, чтобы народ одумался, чтобы прекратилось кровопролитие. А потом — встречался с рабочими, беседовал с ними, вникал в их проблемы. Усилия владыки Гермогена не пропали даром: беспорядки в городе сошли на нет.

Низвержение кумиров

В 1908 году вся так называемая прогрессивная общественность с невероятной помпой отмечала 80‑летие Льва Николаевича Толстого. В Саратове власти решили назвать именем писателя общеобразовательную школу. Этому начинанию со всей свойственной ему энергией воспротивился владыка Гермоген. Да, Лев Толстой литературный гений, но он еретик, а любое восхваление еретика, как бы высоко он ни стоял на общественной лестнице, было для святителя равносильно отречению от Христа во имя идола земного. С такой же бескомпромиссностью он выступал против кощунственных театральных постановок пьес Леонида Андреева — кумира тогдашней молодежи, против яркой, но чуждой духу христианства публицистики Д. С. Мережковского и других апологетов «нового религиозного сознания», которые свободно жонглировали именем Господа, но не хотели иметь ничего общего с «официальной Церковью», как они с презрением называли Православную Церковь.

Власти Саратова боялись прослыть мракобесами, а потому на все попытки святителя Гермогена остановить поток кощунств, который исходил от деятелей искусства Серебряного века, блистательного и прельстительного в прямом церковном смысле этого слова, отвечали отказом.

«Прогрессивная общественность» за выступления владыки против культурных кумиров возненавидела его лютой ненавистью. Саратовская журналистика обрушила на него потоки гнусной клеветы, прямой лжи, безумных слухов, которые нервировали людей, приводя в смущение и клир, и паству.

Дух века сего неумолимо вел Россию к той черте, за которой она просто переставала быть. Святитель Гермоген был одним из немногих, кто видел, как далеко уже пройден этот путь погибели.

Распутин и диакониссы

В 1912 году Преосвященный Гермоген впал в немилость у императора Николая II, был смещен с Саратовской кафедры и помещен, если не сказать заточен, в Жировицкий монастырь.

Формальным поводом к отставке стала непреклонная позиция святителя в вопросе присвоения сестрам Марфо-Мариинской обители права именоваться диакониссами, а также введения чина заупокойного богослужения для инославных христиан — он был против и того, и другого, видя в первом подражание протестантизму, а не возрождение древнего чина, а во втором — урон чистоте веры. Но многие исследователи его жизни полагают, что истинной причиной его отставки стал острый конфликт с Григорием Распутиным, в котором святитель Гермоген видел угрозу для монархии в России.

В Жировицком монастыре будущий священномученик пробыл вплоть до Первой мировой. Потом он был переведен в подмосковный Николо-Угрешский монастырь, где его застала революция.

Претерпевший до конца

Новая власть — Временное правительство — увидела в сосланном архиерее жертву царского режима. Его освободили и спешно поставили на Тобольскую кафедру. Надо ли говорить, что человек, не боявшийся ни Толстого, ни Распутина, не склонился перед безбожной властью узурпаторов? В то время, когда многие будущие мученики за Христа ликовали от падения монархии и начала «новой небывалой эры», владыка Гермоген сохранял трезвость рассудка.

На Тобольской кафедре он делал то же, что и всегда: молился, миссионерствовал, помогал страждущим. Здесь же он примирился с бывшим императором и будущим страстотерпцем Николаем Романовым. Они взаимно испросили друг у друга прощения за все обиды, вольные и невольные.

Особое попечение святитель имел о фронтовиках, которые были «распропагандированы», как тогда говорили, большевиками в духе атеизма. Забота епископа о духовном состоянии солдат приводила советскую власть в бешенство — как, впрочем, и всё, что он делал для своей паствы.

15/28 апреля 1918 года бесстрашный архипастырь возглавил крестный ход, в котором участвовало всё городское духовенство и тысячи мирян. Сразу же после шествия владыка был арестован. Начался его путь на свою Голгофу: заточение в Екатеринбургской тюрьме, смерть от рук большевиков его ближайших друзей — все, кто хлопотал об освобождении архиерея, оказались под арестом, и через несколько дней брат владыки протоиерей Ефрем Долганев, священник Михаил Макаров и присяжный поверенный Константин Минятов были расстреляны. Затем — этапирование в Тюмень, мрачный трюм парохода  «Ермак», пароход «Ока», на котором его повезли обратно в Тобольск. Но ступить на твердую землю святителю было уже не суждено. Большевики утопили его в реке, привязав к шее тяжелый камень.

До последней своей минуты священномученик творил молитву. Несмотря на старания безбожников, останки святого не были утрачены. Они оказались выброшены на берег и 3 июля 1918 года были обретены и погребены крестьянином села Усольского Алексеем Маряновым. Затем, после прихода войск адмирала Колчака, тело святого было доставлено в Тобольск. Останки подвижника были встречены многотысячным крестным ходом. Пять дней они пребывали в кафедральном Софийско-Успенском соборе, после чего были погребены в склепе, устроенном в Иоанно-Златоустовском приделе этого храма.

В Свято-Троицком соборе города Саратова находится ковчег с частью мощей священномученика Гермогена, к которому могут прийти помолиться верующие саратовцы и гости нашего города.

Газета «Православная вера» № 13 (609), июль 2019 г.


Источник: http://www.eparhia-saratov.ru/Articles/beskompromissnyjj-mirotvorec


Священномученики Гермоге́н (Долганев), епископ, Ефре́м Долганев, Михаил Макаров, Петр Корелин, пресвитеры, мученик Константин Минятов

Дни памяти:

 27 января (Новомуч.), 16 июня, 20 августа (обретение мощей)

Священномученик Гермоген (в миру Георгий Ефремович Долганов), епископ Тобольский и Сибирский, родился 25 апреля 1858 года в семье единоверческого священника Херсонской епархии, впоследствии принявшего монашество. Он окончил полный курс юридического факультета в Новороссийске, здесь же прошёл курсы математического и историко-филологического факультетов. Затем Георгий поступает в Санкт-Петербургскую Духовную Академию, где и принимает монашество с именем Гермоген. 15 марта 1892 года он становится иеромонахом.

В 1893 году иеромонах Гермоген окончил Академию и был назначен инспектором, а затем ректором Тифлисской Духовной Семинарии с возведением в сан архимандрита. Не желая содействовать антицерковному и материалистическому духу времени, он поощряет распространение миссионерства среди населения Российской окраины.

14 января 1901 года в Казанском Соборе Санкт-Петербурга отец Гермоген был хиротонисан во епископа Вольского, викария Саратовской епархии. В 1903 году его назначили епископом Саратовским и вызвали для присутствия в Святейшем Синоде.

Служение Владыки отличалось неослабевавшим горением духа: процветала его трудами миссионерская деятельность, устраивались религиозные чтения и внебогослужебные беседы, программу для которых составлял сам же епископ и он же руководил ими.

Владыка часто объезжал приходы епархии и служил с таким благоговением, трепетом и молитвенным настроем, что люди действительно забывали — на Небе они или на земле, многие плакали от умиления и духовной радости. Во время политических беспорядков 1905 года Владыка успешно вразумлял одурманенных бунтовщиков своими проповедями.

С большой любовью и уважением относился к епископу Гермогену святой праведный Иоанн Кронштадтский, говоря, что за судьбу Православия он спокоен и может умереть, зная, что епископы Гермоген и Серафим (Чичагов, память 28 ноября) продолжат его дело. Предрекая мученическую кончину Святителя, батюшка писал ему в 1906 году: «Вы в подвиге, Господь отверзает Небо, как архидиакону Стефану, и благословляет Вас».

В конце 1911 года на очередном заседании Святейшего синода Владыка резко разошёлся с обер-прокурором В.К. Саблером, который с молчаливого согласия многих архиереев спешно проводил некоторые учреждения и определения прямо противоканонического характера (корпорация диаконисс, разрешение отпевания инославных).

7 января преосвященному Гермогену был объявлен указ за подписью Государя об увольнении от присутствия в Святейшем синоде и отбытии в свою епархию до 15 января. Не уложившись ввиду болезни в отведённый промежуток времени, Владыка был сослан в Белоруссию в Жировицкий монастырь. Одной из причин этой ссылки явилось также и резко отрицательное отношение Владыки к Г.Е. Распутину.

Положение опального епископа в монастыре было тяжёлым. Ему не разрешали часто служить, а когда разрешали, то не оказывали должных почестей его епископскому сану. Иногда Владыке даже запрещалось выезжать из монастыря.

Святитель часто скорбел о будущем Отечества, и плача говорил: «Идёт, идёт девятый вал; сокрушит, сметёт всю гниль, всю ветошь; совершится страшное, леденящее кровь — погубят Царя, погубят Царя, непременно погубят».

В августе 1915 года Владыку перевели в Николо-Угрешский монастырь Московской епархии, а после Февральского переворота 1917 года он был назначен на кафедру в Тобольск. Особой заботой Владыки были вернувшиеся с фронта одурманенные большевицкой пропагандой русские воины, и он создаёт особый солдатский отдел при Иоанно-Димитриевском братстве. Большевики, старавшиеся озлобить солдат, чтобы легче управлять ими, были вне себя, видя проявляемую о бойцах церковную заботу.

В это мятежное время Святитель призывал свою паству «не преклонять колена пред идолами революции», борясь против коммунизма, денационализации и искажения русской народной души.

Находясь на Тобольской кафедре во время пребывания там в заточении Царственных Мучеников, по его благословенно в утешение Им была принесена Абалацкая икона Божией Матери.

25 декабря 1917 года в Покровском храме города Тобольска, в присутствии Царской Семьи диакон Евдокимов провозгласил им многолетие — как и положено по Богослужебному Уставу. Вслед за этим последовал арест настоятеля и диакона. Настоятель храма протоиерей Васильев на допросе заявил, что «не подотчётен рачьим и собачьим депутатам», а диакон Евдокимов сказал: «Ваше царство минутное, придёт скоро защита Царская. Погодите ещё немного, получите своё сполна».

На запрос об этом происшествии из местного органа большевицкой власти Владыка Гермоген ответил письменно, отказавшись от какого бы то ни было личного общения: «Россия юридически не есть республика, никто Её таковой не объявлял и объявить не правомочен, кроме предполагаемого Учредительного Собрания. Во-вторых, по данным Священного Писания, государственного права, церковных канонов, а также по данным истории, находящиеся вне управления своей страной бывшие короли, цари и императоры, не лишаются своего сана как такового и соответствующих им титулов, а потому в действиях причта Покровского храма ничего предосудительного не усмотрел и не вижу».

На Литургии Владыка всегда вынимал частички за Царскую Семью, свято храня любовь к Ней. Есть сведения, что во время пребывания Государя в Тобольской ссылке Владыка испросил у него прощения за то, что поверил наговорам на Г.Е. Распутина, и Государь со смиренным сердцем простил его.

В январе 1918 года, после принятия большевиками декрета об отделении Церкви от государства, ставившего верующих в действительности вне закона, архипастырь обратился к народу с воззванием, которое заканчивалось словами: «Станьте на защиту своей веры и с твёрдым упованием скажите: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его»».

Власти стали усиленно готовиться к аресту непреклонного епископа, но Владыка, не смущаясь, назначил на Вербное Воскресенье 15 апреля 1918 года Крестный ход. Он говорил: «Я от них пощады не жду, они убьют меня, мало того, они будут мучить меня, я готов, готов хоть сейчас. Я не за себя боюсь, не о себе скорблю, боюсь за жителей — что они сделают с ними?».

Накануне праздника, 13 апреля, в архиерейских покоях появились вооруженные красноармейцы. Не обнаружив епископа, они учинили обыск в его покоях и осквернили алтарь домовой церкви. Крестный ход собрал множество верующих. Со стен городского Кремля хорошо был виден дом, где томилась в заключении Царская Семья. Владыка, подойдя к краю стены, высоко поднял крест и благословил Августейших Страстотерпцев, которые смотрели из окон на Крестный ход.

Сопровождаемый пешими и конными отрядами милиции, Крестный ход привлёк много верующих, но на обратном пути (ход окончился в половине пятого) ряды народные стали редеть, так что милиция без труда (сначала при помощи обмана) разогнала оставшихся прикладами и арестовала Владыку. На колокольне рядом с архиерейским домом ударили в набат. Большевики выстрелами согнали с колокольни звонарей. Остальные возмущавшиеся были также разогнаны.

Владыка был заключён в Екатеринбургскую тюрьму. В заточении он много молился. В одном из писем, которое удалось переслать на волю, Святитель писал, обращаясь к «благоговейно любимой и незабвенной пастве»: «Не скорбите обо мне по поводу заключения моего в темнице. Это моё училище духовное. Слава Богу, дающему столь мудрые и благотворные испытания мне, крайне нуждающемуся в строгих и крайних мерах воздействия на мой внутренний духовный мир… От этих потрясений (между жизнью и смертью) усиливается и утверждается в душе спасительный страх Божий…».

Продержав Владыку несколько месяцев в заточении, областной совнарком потребовал выкуп — сначала в сто тысяч рублей, но, убедившись, что такой суммы ему не собрать, уменьшили её до десяти тысяч рублей. Когда деньги, пожертвованные местным коммерсантом Д.И. Полирушевым, были принесены духовенством, власти дали расписку в получении требуемой суммы, но вместо освобождения епископа арестовали и троих членов делегации: протоиерея Ефрема Долганова, иерея Михаила Макарова и Константина Минятова, о дальнейшей участи которых ничего более не известно. Видимо, их мученическая кончина предварила кончину Владыки.

Вскоре Святитель был перевезён в Тюмень и доставлен на пароходе к селу Покровское. Все узники, за исключением епископа и священника церкви Каменского завода, благочинного второго округа Камышевского уезда Екатеринбургской губернии, иерея Петра Карелина, были расстреляны. Владыка и отец Пётр были заключены в грязном трюме. Пароход направился к Тобольску. Вечером, 15 июня, когда священномучеников переводили с одного корабля на другой, Владыка, подходя к трапу, тихо сказал лоцману: «Передайте, раб крещёный, всему великому миру, чтоб обо мне помолились Богу».

Около полуночи с 15 на 16 июня большевики сначала вывели на палубу парохода «Ока» иерея Петра Карелина, привязали к нему два больших гранитных камня и сбросили в воды реки Туры. Та же участь постигла и Владыку (по некоторым сведениям, Владыку привязали к пароходному колесу, которое затем привели в движение. Это колесо искромсало живое тело Владыки).

Честные останки Святителя были вынесены на берег 3 июля и обнаружены крестьянами села Усольского. На следующий день они были похоронены крестьянином Алексеем Егоровичем Маряновым на месте обретения. В могилу был положен и камень.

Вскоре город был освобождён войсками Сибирского Правительства и останки Святителя были извлечены, облачены в архиерейские одежды, и торжественно погребены в склепе, устроенном в Иоанно-Златоустовском приделе на месте первой могилы святого Иоанна, митрополита Тобольского.

Священномученики Гермоген, Ефрем, Пётр, Михаил и мученик Константин причислены к лику святых Новомучеников и Исповедников Российских на Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви в августе 2000 года для общецерковного почитания.


Источник: https://days.pravoslavie.ru/Life/life4794.htm


Ефре́м Долганев, Михаил Макаров, Петр Корелин, пресвитеры, мученик Константин Минятов

Подвиг двух праведников: сщмч. Андроника, архиеп. Пермского и сщмч. Гермогена, еп. Тобольского

Свя­щен­но­му­че­ник Петр – Петр Ива­но­вич Ко­ре­лин – ро­дил­ся в 1864 го­ду; в 1883 го­ду он окон­чил Перм­скую Ду­хов­ную се­ми­на­рию и был на­зна­чен учи­те­лем в Но­во­пыш­мин­ское учи­ли­ще. 13 июля 1886 го­да Петр был ру­ко­по­ло­жен во свя­щен­ни­ка к Сре­тен­ско­му хра­му в се­ле Илен­ское Ир­бит­ско­го уез­да Перм­ской гу­бер­нии, а 12 ап­ре­ля 1888 го­да пе­ре­ве­ден в Бо­го­яв­лен­скую цер­ковь в се­ле Коч­нев­ское Ка­мыш­лов­ско­го уез­да; с 14 но­яб­ря 1904 го­да он стал слу­жить в Свя­то-Тро­иц­ком со­бо­ре Ка­мен­ско­го за­во­да то­го же уез­да. В 1914 го­ду отец Петр был на­зна­чен ис­пол­ня­ю­щим долж­ность бла­го­чин­но­го 2 окру­га Ка­мыш­лов­ско­го уез­да.
В на­ча­ле ХХ ве­ка по­всю­ду на­ча­ла ощу­щать­ся недо­ста­точ­ная ак­тив­ность при­ход­ской жиз­ни, и ста­ли пред­при­ни­мать­ся ме­ры для ее ожив­ле­ния, и в част­но­сти, на по­при­ще про­све­ще­ния на­ро­да. Отец Петр вы­пи­сы­вал кни­ги и бро­шю­ры для раз­да­чи на­ро­ду, ор­га­ни­зо­вал бла­го­чин­ни­че­скую окруж­ную биб­лио­те­ку, ку­да вы­пи­сы­ва­лось семь пе­ри­о­ди­че­ских из­да­ний, устра­и­вал со­бра­ния ду­хо­вен­ства, на ко­то­рых об­суж­да­лось про­чи­тан­ное. Но все пред­при­ни­ма­е­мые им сред­ства в си­лу на­чав­ше­го­ся со­ци­аль­но­го и ду­хов­но­го кри­зи­са мог­ли по­мочь уже лишь немно­гим. В 1918 го­ду отец Петр был аре­сто­ван и за­клю­чен в тюрь­му в Ека­те­рин­бур­ге, а за­тем вме­сте с епи­ско­пом Гер­мо­ге­ном за­клю­чен в гряз­ный и тем­ный трюм па­ро­хо­да «Ока». Отец Петр пред­ва­рил му­че­ни­че­скую кон­чи­ну свя­ти­те­ля. Око­ло по­лу­но­чи 16 июня 1918 го­да он был вы­ве­ден на па­лу­бу и утоп­лен в ре­ке.


Свя­щен­но­му­че­ник Еф­рем ро­дил­ся 28 ян­ва­ря 1874 го­да в ме­стеч­ке Пет­ров­ки Ана­ньев­ско­го уез­да Хер­сон­ской гу­бер­нии. Окон­чив Одес­ское ду­хов­ное учи­ли­ще, он в 1887 го­ду по­сту­пил в Одес­скую Ду­хов­ную се­ми­на­рию, ко­то­рую окон­чил по пер­во­му раз­ря­ду в 1893 го­ду, и со­би­рал­ся по­сту­пать в Мос­ков­скую Ду­хов­ную ака­де­мию. Од­на­ко тя­же­лое ма­те­ри­аль­ное по­ло­же­ние се­мьи за­ста­ви­ло его усо­мнить­ся, смо­жет ли он учить­ся в ака­де­мии, не по­лу­чая сти­пен­дии. Его брат, иеро­мо­нах Гер­мо­ген, за­ве­рил, что ма­те­ри­аль­но по­мо­жет ему. В от­вет Еф­рем на­пи­сал: «Со­всем из­ме­ни­лось на­стро­е­ние ду­ха, тем бо­лее что, не по­лу­чая от те­бя ни­ка­ких из­ве­стий, я впал в со­мне­ние от­но­си­тель­но мо­е­го по­ступ­ле­ния в ака­де­мию, а это му­чи­тель­ным об­ра­зом от­зы­ва­лось на на­стро­е­нии мо­е­го ду­ха. Ехать в ака­де­мию я очень и очень же­лаю. С жа­ром при­мусь го­то­вить­ся. Бог даст, успею еще».
По­сту­пив в Мос­ков­скую Ду­хов­ную ака­де­мию, Еф­рем пи­сал бра­ту: «Бла­го­да­рю те­бя за то, что ты при­нял на се­бя со­дер­жа­ние ме­ня в ака­де­мии. Пусть Бог при­мет твою леп­ту и воз­даст за нее сто­ри­цею, а ме­ня удо­сто­ит до­стиг­нуть чрез эту леп­ту слу­же­ния в Его Свя­той Церк­ви и хра­ни­мом Им Оте­че­стве мо­ем».
В кон­це де­каб­ря 1893 го­да Еф­рем при­е­хал в Санкт-Пе­тер­бург. Опи­сы­вая свои впе­чат­ле­ния от по­се­ще­ния Пе­тер­бур­га бра­ту, он пи­сал: «Лю­бо­вал­ся со­бо­ра­ми. Ви­дел всех мит­ро­по­ли­тов, ви­дел Го­су­да­ря и все цар­ское се­мей­ство. Но осо­бен­но я бла­го­да­рю Бо­га за то, что Он удо­сто­ил ме­ня быть в Крон­штад­те и ви­деть о<тца> Иоан­на. Я вы­ехал из Крон­штад­та с ве­ли­ким со­кро­ви­щем в ду­ше…
Ко­гда я уви­дел, как слу­жил о<тец> Иоанн ли­тур­гию, то для ме­ня с тех пор от­кры­лось в при­зва­нии свя­щен­ни­ка еще бо­лее при­вле­ка­тель­но­сти, бо­лее ве­ли­чия – толь­ко не гроз­но­го, не цар­ствен­но­го, а осо­бо­го – сми­рен­но­го, свя­то­го, Бо­же­ствен­но­го, небес­но­го, – ве­ли­чия в си­ле мощ­но­го сло­ва свя­щен­ни­ка пред ал­та­рем Бо­жи­им… Я смот­рел на это­го пас­ты­ря, как он, вос­кло­нив­шись над Св<ятой> Ча­шею, при­пал к ней ли­цом сво­им и дол­го-дол­го в та­ком по­ло­же­нии пре­бы­вал с за­кры­ты­ми гла­за­ми, со­вер­шен­но спо­кой­ный, невоз­му­ти­мый по ви­ду, – но чув­ство­ва­лось, что внут­ри его в эти ми­ну­ты сла­га­лась мо­гу­чая мо­лит­ва к Бо­гу за угне­тен­ное, страж­ду­щее че­ло­ве­че­ство, ис­куп­лен­ное Кро­вию Иису­са Хри­ста!.. И вспом­ни­лись мне в тот мо­мент сло­ва са­мо­го о<тца> Иоан­на, вы­чи­тан­ные мною из его днев­ни­ка: “Ко­гда я взи­раю на пред­ле­жа­щие Да­ры, – то ду­маю о том, сколь­ко мно­го да­но че­ло­ве­ку ми­ло­стей Бо­жи­их в этой про­ли­той за весь мир Кро­ви Еди­но­род­но­го Сы­на Бо­жия… Нет боль­ше гре­хов! Нет боль­ше неду­гов!.. Толь­ко при­па­ди с ве­рою к Это­му бес­смерт­но­му Ис­точ­ни­ку, от­ку­да всем про­ще­ние, всем ис­це­ле­ние!..”
За­та­ив­шись у од­ной из мас­сив­ных ал­тар­ных ко­лонн, я оне­мел на сво­ем ме­сте и бла­го­го­вел, и тре­пе­тал внут­ренне лег­ким тре­пе­том, и гля­дел неот­вод­ным взо­ром… Ба­тюш­ка сто­ял непо­движ­ный, за­дум­чи­вый… от­пе­ча­ток тя­же­лой гру­сти ле­жал на его от­кры­том че­ле… Из хра­ма, где сто­ял на­род, раз­да­ва­лись вопли и сто­ны, и плач несчаст­ных стра­даль­цев: бес­но­ва­тых, ис­те­ри­че­ских, па­ду­ч­ных, кли­куш и друг<их>. Там – раз­ди­ра­ю­щие ду­шу ис­туп­лен­ные кри­ки всех оби­жен­ных, удру­чен­ных, ко­то­рые при­бы­ли сю­да из ближ­них и даль­них кон­цов необъ­ят­ной Ру­си, дви­жи­мые мла­ден­че­скою ве­рою в си­лу мо­лит­вы Ба­тюш­ки пред Бо­гом… Он сто­ял те­перь пред Св<яты­ми> Тай­на­ми и при­слу­ши­вал­ся ко всем этим сто­нам и воп­лям… и вот гла­за его вдруг за­ис­кри­лись, за­бле­сте­ли ка­ким-то неесте­ствен­ным блес­ком, и… две-три сле­зин­ки мед­лен­но ска­ти­лись по ще­кам из мо­лит­вен­но-груст­но со­мкну­тых глаз… В ка­ком-то бла­го­го­вей­ном по­лу­за­бы­тьи смот­рел я на все это и слу­шал все это… Смот­рел и смот­рел… и не мог от­ве­сти сво­их глаз… Я весь про­ни­кал­ся ве­ли­ко­стью со­вер­шав­шей­ся на пре­сто­ле жерт­вы… То же, долж­но быть, чув­ство­вал и на­род, бит­ком на­пол­ня­ю­щий храм. На хо­рах пе­ли пев­чие, но зву­ки их пе­ния по­чти за­глу­ша­лись – пел весь на­род, – вся эта плот­ная, ко­ле­но­пре­кло­нен­ная мас­са, как один че­ло­век, пол­ною гру­дью, во весь го­лос из­да­ва­ла страш­ные, мо­ро­зом по­ди­ра­ю­щие вопли… “Те­бе по­ем, Те­бе бла­го­сло­вим, Те­бе бла­го­да­рим, Гос­по­ди,” – в один го­лос гре­ме­ла эта си­ла муж­ских и жен­ских го­ло­сов – и от мрач­ных ак­кор­дов всей этой ты­ся­че­гру­дой взы­ва­ю­щей мас­сы, ка­за­лось, со­тря­са­лись са­мые сво­ды огром­но­го крон­штадт­ско­го со­бо­ра… Что-то об­щее, невы­ра­зи­мо-мощ­ное со­еди­ня­ло всю эту раз­но­об­раз­ную раз­но­шерст­ную тол­пу в един­стве мо­лит­вы, ис­по­ве­да­ния… А Ба­тюш­ка меж­ду тем уси­лен­но мо­лил­ся у под­но­жия Св<ятой> Ча­ши… Он, ду­маю я про се­бя, ве­ро­ят­но, мо­лит­ся за на­род, жаж­ду­щий его мо­лит­вы…
По­сле ли­тур­гии Ба­тюш­ка при­гла­сил нас на за­кус­ку. За за­кус­кой, ко­гда о<тец> Иоанн, на­лив­ши мне и мо­е­му то­ва­ри­щу в рюм­ки ма­де­ры и по обы­чаю чок­нув­шись с на­ми, при­бли­зил рюм­ку к сво­им устам, – я в эту ми­ну­ту, на­кло­нив­шись немно­го в его сто­ро­ну, ти­хо про­из­нес: “Мо­ли­тесь, Ба­тюш­ка… за бо­ля­щую Вар­ва­ру”, и тут встре­тил гла­за­ми устрем­лен­ный на ме­ня крот­кий, пол­ный чув­ства взор о<тца> Иоан­на… По­сле я узнал, что в этот день на­ша ма­туш­ка скон­ча­лась. Ба­тюш­ка бла­го­да­рил нас: “Спа­си­бо вам, брат­цы, – как хо­ро­шо, что по­мо­ли­лись мы вме­сте”. По­том на про­ща­нье дал нам по порт­ре­ту за под­пи­ся­ми: та­ко­му-то на доб­рую па­мять, пр<ото­и­е­рей> И<оанн> Сер<ги­ев>. “Про­щай­те, брат­цы, – го­во­рил он, ло­бы­за­ясь с на­ми на про­ща­нье, – кла­няй­тесь от­цу рек­то­ру, всем про­фес­со­рам и сту­ден­там… Про­щай­те… Спа­си­бо вам, брат­цы!..”».
Учась в ака­де­мии, Еф­рем все же ста­рал­ся не обре­ме­нять ни­ко­го и по воз­мож­но­сти за­ра­ба­ты­вать сам; по этой при­чине он од­на­жды опоз­дал к на­ча­лу за­ня­тий и был вы­нуж­ден 23 сен­тяб­ря 1896 го­да пи­сать от­цу рек­то­ру в объ­яс­не­ние: «Опоз­дать в ака­де­мию на за­ня­тия ме­ня за­ста­ви­ла безыс­ход­ная нуж­да. В про­шлом го­ду я мог пла­тить за се­бя толь­ко бла­го­да­ря неболь­шим за­ра­бот­кам из ре­дак­ции “Бо­го­слов­ско­го вест­ни­ка”. Часть это­го за­ра­бот­ка по­шла, кро­ме то­го, на по­га­ше­ние дол­га, об­ра­зо­вав­ше­го­ся вслед­ствие то­го, что я за­ни­мал у зна­ко­мых день­ги для упла­ты в ака­де­мию за вто­рой год со­дер­жа­ния и вто­рую по­ло­ви­ну пер­во­го. Для чет­вер­то­го го­да у ме­ня не оста­лось ни­че­го, чем бы я мог за­пла­тить в ака­де­мию. Вви­ду это­го я упо­тре­бил ка­ни­ку­лы на труд по со­став­ле­нию кни­ги, из­да­ние ко­то­рой уже на­ча­лось в Санкт-Пе­тер­бур­ге. До­ход от про­да­жи кни­ги по вы­хо­де ее мо­жет обес­пе­чить ме­ня и даст мне воз­мож­ность еще те­перь прий­ти на по­мощь та­ю­щим в ни­ще­те род­ным: за­штат­но­му от­цу-свя­щен­ни­ку и вдо­ве, сель­ской учи­тель­ни­це, – сест­ре род­ной. Из­да­ние кни­ги пред­при­ня­ло на свой счет Гео­гра­фи­че­ское об­ще­ство. Оно мне по­мо­га­ло про­жи­вать в Пе­тер­бур­ге до окон­ча­ния мо­е­го тру­да, ко­то­рый при всем мо­ем ста­ра­нии не мо­жет быть до­ве­ден мною до кон­ца к сро­ку, обя­зы­ва­ю­ще­му ме­ня воз­вра­тить­ся в ака­де­мию. Из­ла­гая все это пред Ва­шим Вы­со­ко­пре­по­до­би­ем, усерд­но про­шу Вас не ли­шить ме­ня сча­стья окон­чить кур­са в ака­де­мии».
Про­ше­ние бы­ло удо­вле­тво­ре­но, и в 1897 го­ду Еф­рем Долга­нев окон­чил ака­де­мию. Кан­ди­дат­ской ра­бо­той его стал труд под на­зва­ни­ем «Об­зор глав­ней­ших со­бы­тий из ис­то­рии Абис­син­ской Церк­ви от на­ча­ла ее су­ще­ство­ва­ния до позд­ней­ших вре­мен». Труд­ность этой ра­бо­ты за­клю­ча­лась в том, что са­мим на­ро­дом его ис­то­рия не бы­ла изу­че­на. «Ис­то­рия вся­ко­го на­ро­да тре­бу­ет, чтобы над раз­ра­бот­кой ее тру­ди­лись не ино­стран­цы, а луч­шие си­лы это­го са­мо­го на­ро­да, близ­ко сто­я­щие к сво­ей Ро­дине, хо­ро­шо по­ни­ма­ю­щие ее дух, строй, усло­вия жиз­ни, пре­да­ния ста­ри­ны, – пи­сал он в пре­ди­сло­вии. – Но у абис­син­цев мы на­прас­но ста­ли бы ис­кать хо­тя бы са­мую непри­тя­за­тель­ную по­пыт­ку к раз­ра­бот­ке сво­ей ис­то­рии… Там про­све­ще­ние так сло­жи­лось, что все ум­ствен­ные си­лы на­ро­да идут на изу­че­ние Свя­щен­но­го Пи­са­ния, свя­тых от­цов, на усо­вер­шен­ство­ва­ние в ис­кус­ствах цер­ков­но­го пе­ния и со­став­ле­ние бо­го­слу­жеб­ных гим­нов; кро­ме этих за­ня­тий, вся­кий дру­гой ум­ствен­ный труд счи­та­ет­ся в стране пре­ступ­ле­ни­ем».
23 де­каб­ря 1899 го­да при­ка­зом обер-про­ку­ро­ра Свя­тей­ше­го Си­но­да Еф­рем Долга­нев был на­зна­чен по­мощ­ни­ком ин­спек­то­ра во Вла­ди­мир­скую Ду­хов­ную се­ми­на­рию; 13 но­яб­ря 1901 го­да ар­хи­епи­скоп Вла­ди­мир­ский Сер­гий (Спас­ский) на­зна­чил его пре­по­да­ва­те­лем во Вла­ди­мир­ское епар­хи­аль­ное жен­ское учи­ли­ще. 2 ян­ва­ря 1902 го­да, ко­гда опре­де­ли­лись от­но­ше­ния с его бу­ду­щей су­пру­гой Вар­ва­рой, до­че­рью по­чив­ше­го в 1901 го­ду про­то­и­е­рея Пет­ро­пав­лов­ско­го при­двор­но­го со­бо­ра Сер­гея Ива­но­ви­ча Пре­об­ра­жен­ско­го, Еф­рем Еф­ре­мо­вич был опре­де­лен на ва­кант­ное свя­щен­ни­че­ское ме­сто в этом со­бо­ре.
20 ян­ва­ря 1902 го­да в церк­ви им­пе­ра­тор­ско­го Зим­не­го двор­ца со­сто­я­лось вен­ча­ние Еф­ре­ма Долга­не­ва с де­ви­цей Вар­ва­рой. Та­ин­ство со­вер­шил за­ве­ду­ю­щий при­двор­ным ду­хо­вен­ством про­то­пре­сви­тер Иоанн Яны­шев. 28 ян­ва­ря 1902 го­да Еф­рем Долга­нев был ру­ко­по­ло­жен во свя­щен­ни­ка к Пет­ро­пав­лов­ско­му со­бо­ру.
Всту­пив на пас­тыр­ское по­при­ще, отец Еф­рем от­нес­ся к сво­им но­вым обя­зан­но­стям очень тре­пет­но и, спу­стя ме­сяц по­сле ру­ко­по­ло­же­ния, пи­сал бра­ту-свя­ти­те­лю: «Прео­свя­щен­ней­ший Вла­ды­ко, до­ро­гой брат, ми­ло­сти­вый отец и ар­хи­пас­тырь! Спа­си­бо те­бе за твою лю­бовь, мо­лит­вы, бла­го­сло­ве­ния. Они под­креп­ля­ли и уте­ша­ли ме­ня в важ­ные и свя­щен­ней­шие ми­ну­ты мо­ей жиз­ни.
Бла­го­да­ря непре­стан­но Гос­по­да за то, что Он при­звал ме­ня к слу­же­нию у Сво­е­го Пре­сто­ла, я про­шу Его, чтобы Он да­ро­вал мне силь­ную ве­ру и го­ря­чую мо­лит­ву. Я чув­ствую, как я слаб ве­рою и как недо­сто­ин со­вер­шать Ве­ли­кие Та­ин­ства Церк­ви, осо­бен­но Та­ин­ство Те­ла и Кро­ви Гос­по­да и Спа­си­те­ля мо­е­го. Взи­рая на об­ра­зы слав­ных пас­ты­рей Пра­во­слав­ной Церк­ви и срав­ни­вая се­бя с ни­ми, я с уны­ни­ем со­знаю, как чрез­мер­но я да­лек от них, так да­лек, что не смею и ду­мать о под­ра­жа­нии их вы­со­кой жиз­ни. Но, Гос­по­ди, от­же­ни от ме­ня уны­ние. Я имею силь­ное глу­бо­кое же­ла­ние быть ис­тин­ным пас­ты­рем во дво­ре ов­чем.
Взяв на се­бя по­двиг се­мей­ной жиз­ни и вме­сте с ним дру­гой тя­же­лый по­двиг пас­тыр­ско­го слу­же­ния, я бо­юсь, что не хва­тит у ме­ня сил, муд­ро­сти, ха­рак­те­ра нести оба кре­ста так, как по­до­ба­ет, нести чест­но, до гро­ба. О, Гос­по­ди! Спо­до­би ме­ня со­вер­шить свой жиз­нен­ный путь так, как угод­но во­ле Тво­ей, за­по­ве­дям Тво­им! Под­кре­пи ме­ня, до­ро­гой брат, и по­мо­ги мне сво­и­ми свя­ти­тель­ски­ми, силь­ны­ми у Бо­га мо­лит­ва­ми и бла­го­сло­ве­ни­я­ми».
В круг обя­зан­но­стей от­ца Еф­ре­ма вхо­ди­ло слу­же­ние вме­сте с дру­ги­ми свя­щен­ни­ка­ми Пет­ро­пав­лов­ско­го со­бо­ра в церк­вях свя­ти­те­ля Ни­ко­лая Чу­до­твор­ца при Ма­ри­ин­ском двор­це и свя­то­го бла­го­вер­но­го кня­зя Алек­сандра Нев­ско­го в им­пе­ра­тор­ском Анич­ко­вом двор­це и пре­по­да­ва­ние За­ко­на Бо­жия в учеб­ных ко­ман­дах Пет­ро­град­ской кре­пост­ной ар­тил­ле­рии. 22 июля 1907 го­да отец Еф­рем был на­граж­ден зо­ло­тым на­перс­ным кре­стом, а 8 мая 1913 го­да – воз­ве­ден в сан про­то­и­е­рея.
По­сле Фев­раль­ской ре­во­лю­ции 1917 го­да отец Еф­рем с се­мьей пе­ре­бра­лись в То­больск, где в это вре­мя стал слу­жить епи­скоп Гер­мо­ген, по­се­лив­шись в от­ве­ден­ных для них ком­на­тах в зда­нии ду­хов­ной кон­си­сто­рии.
По­сле аре­ста епи­ско­па Гер­мо­ге­на про­то­и­е­рей Еф­рем во­шел в со­став епар­хи­аль­ной де­ле­га­ции, хло­по­тав­шей об осво­бож­де­нии ар­хи­пас­ты­ря, ку­да вхо­ди­ли свя­щен­ник Ми­ха­ил Ма­ка­ров и при­сяж­ный по­ве­рен­ный Кон­стан­тин Алек­сан­дро­вич Ми­ня­тов. Хло­по­ты окон­чи­лись аре­стом про­то­и­е­рея Еф­ре­ма Долга­не­ва, свя­щен­ни­ка Ми­ха­и­ла Ма­ка­ро­ва и Кон­стан­ти­на Ми­ня­то­ва, му­че­ни­че­ская кон­чи­на ко­то­рых пред­ва­ри­ла кон­чи­ну свя­ти­те­ля.
Ека­те­рин­бург­ский епар­хи­аль­ный мис­си­о­нер про­то­и­е­рей Алек­сандр Ани­си­мов, еще не зная опре­де­лен­но об их му­че­ни­че­ской кон­чине, пи­сал в то вре­мя о них: «Ес­ли Гос­подь су­дил им по­ло­жить ду­ши свои в на­сто­я­щем са­мо­от­вер­жен­ном по­дви­ге… пред­ста­тель­ства и ис­по­вед­ни­че­ства пе­ред на­ву­хо­до­но­со­ра­ми на­ших дней… то ми­ло­серд­ный Гос­подь, Ко­то­ро­му они всю жизнь свою слу­жи­ли и за вер­но­го слу­жи­те­ля Ко­то­ро­го они и жизнь свою от­да­ли, увен­ча­ет и со­при­чтет их к из­бран­но­му ста­ду небес­ных дру­зей Сво­их, а бра­тья и со­труд­ни­ки зем­но­го по­при­ща в на­зи­да­ние потом­ству не за­мед­лят воз­ве­ли­чить и их па­мять… Име­ют­ся остав­ши­е­ся по­сле от­ца Еф­ре­ма… тет­рад­ки… ко­то­рые бы­то­пи­са­те­лю его жиз­нен­но­го по­дви­га мо­гут дать бла­го­дар­ный ма­те­ри­ал для ха­рак­те­ри­сти­ки этой, по-ви­ди­мо­му, ред­кост­но свет­лой в на­ши дни лич­но­сти, усво­яв­шей се­бе… по пре­иму­ще­ству пер­вые три за­по­ве­ди бла­жен­ства. Что же ка­са­ет­ся… от­ца Ми­ха­и­ла Ма­ка­ро­ва и Кон­стан­ти­на Алек­сан­дро­ви­ча Ми­ня­то­ва, то хо­тя и с ни­ми нам при­шлось иметь все­го лишь несколь­ко встреч, но чув­ству­ет­ся, что и без­от­но­си­тель­но к на­сто­я­ще­му их свя­то­му по­дви­гу, они за­слу­жи­ва­ют быть вы­де­лен­ны­ми и от­ме­чен­ны­ми: пер­вый – как идей­ный, скром­ный, но и дерз­но­вен­но му­же­ствен­ный… рас­по­ла­га­ю­щий к сер­деч­но­сти и лю­бов­но­му от­но­ше­нию “доб­рый пас­тырь”, вто­рой – как круп­ный и ис­кус­ный пло­вец по бур­но­му мо­рю сто­лич­ной жиз­ни и вме­сте с тем и сре­ди шум­ных дел сво­е­го де­ла­ния на тор­же­ство услов­ной прав­ды че­ло­ве­че­ской все­гда пом­ня­щий о без­услов­ной прав­де Бо­жи­ей и о “ти­хом при­ста­ни­ще” под кро­вом об­щей Ма­те­ри лю­дей – Свя­той Церк­ви».


Свя­щен­но­му­че­ник Ми­ха­ил ро­дил­ся в 1881 го­ду в се­мье кре­стья­ни­на Пен­зен­ской гу­бер­нии Пет­ра Ма­ка­ро­ва. В 1907 го­ду Ми­ха­ил окон­чил По­имен­скую вто­ро­класс­ную с рас­ши­рен­ной про­грам­мой цер­ков­но-при­ход­скую шко­лу и был на­зна­чен в се­ло По­им по­мощ­ни­ком си­но­даль­но­го мис­си­о­не­ра, из­вест­но­го то­гда во мно­гих об­ла­стях пра­во­слав­ной Рос­сии про­то­и­е­рея Ксе­но­фон­та Крюч­ко­ва. Се­ло По­им из­дав­на от­ли­ча­лось мно­го­чис­лен­но­стью жи­ву­щих в нем рас­коль­ни­ков, при­чем са­мых раз­лич­ных тол­ков и со­гла­сий. Неред­ки бы­ли слу­чаи, ко­гда де­ти из рас­коль­ни­че­ских се­мей, от­прав­ля­е­мые обу­чать­ся гра­мо­те в цер­ков­но-при­ход­скую шко­лу, ока­зы­ва­лись вни­ма­тель­ны­ми слу­ша­те­ля­ми уро­ков За­ко­на Бо­жия, про­во­ди­мых мест­ным свя­щен­ни­ком, и при­со­еди­ня­лись к пра­во­сла­вию, что ино­гда вы­зы­ва­ло та­кое него­до­ва­ние род­ствен­ни­ков при­со­еди­нив­ше­го­ся, что свя­щен­ни­ку при­хо­ди­лось предо­став­лять убе­жи­ще сво­е­му но­во­му ду­хов­но­му ча­ду в сво­ем до­ме. Немуд­ре­но по­это­му, что Ми­ха­ил стал по­мощ­ни­ком мис­си­о­не­ра, а с 1908 го­да стал ис­пол­нять и долж­ность пса­лом­щи­ка в Успен­ской еди­но­вер­че­ской церк­ви в се­ле По­им. 5 мая 1909 го­да отец Ксе­но­фонт скон­чал­ся, и Ми­ха­ил был на­зна­чен по­мощ­ни­ком епар­хи­аль­но­го про­ти­во­рас­коль­ни­че­ско­го мис­си­о­не­ра и пса­лом­щи­ком Фло­ров­ской церк­ви в го­ро­де Кур­ске.
В 1911 го­ду Ми­ха­ил вы­дер­жал эк­за­мен на зва­ние учи­те­ля цер­ков­но-при­ход­ской шко­лы. 28 июля 1912 го­да он был ру­ко­по­ло­жен во свя­щен­ни­ка к Па­рас­ке­вин­ской церк­ви Ке­но­рец­ко­го по­го­ста Кар­го­поль­ско­го уез­да Оло­нец­кой гу­бер­нии и на­зна­чен тре­тьим епар­хи­аль­ным мис­си­о­не­ром и пре­по­да­ва­те­лем За­ко­на Бо­жия в зем­ских учи­ли­щах. Отец Ми­ха­ил был же­нат, но вско­ре по­сле же­нить­бы ов­до­вел. 1 июля 1913 го­да он был на­зна­чен тре­тьим мис­си­о­не­ром Кар­го­поль­ско­го окру­га.
21 ян­ва­ря 1914 го­да он был пе­ре­ве­ден в Воз­не­сен­скую цер­ковь в Тю­ме­ни и на­зна­чен про­ти­во­рас­коль­ни­че­ским мис­си­о­не­ром Тю­мен­ско­го и Ялу­то­ров­ско­го уез­дов. В 1915 го­ду на празд­ник По­кро­ва Бо­жи­ей Ма­те­ри отец Ми­ха­ил по­се­тил де­рев­ню Ру­са­ков­ку, где в то вре­мя бы­ла сек­та адвен­ти­стов седь­мо­го дня, и весь­ма успеш­но про­вел бе­се­ду с жи­те­ля­ми, от­ме­тив в от­че­те, что «мож­но удер­жать весь на­род и да­же се­мьи… сек­тан­тов, ко­то­рые – бла­го­да­ре­ние Бо­гу – еще дер­жат­ся пра­во­слав­но­го уче­ния… да и сам на­род жаж­дет бе­сед…».
Ко­ли­че­ство ста­ро­об­ряд­цев в Тю­мен­ском и Ялу­то­ров­ском уез­дах бы­ло в 1915 го­ду око­ло трид­ца­ти трех ты­сяч, из них око­ло трид­ца­ти ты­сяч бес­по­пов­цев при се­ми­де­ся­ти двух на­став­ни­ках, ше­сти­де­ся­ти пя­ти на­чет­чи­ках и ста де­вя­ти мо­лит­вен­ных до­мах; око­ло двух­сот че­ло­век при­над­ле­жа­ло к бе­ло­кри­ниц­кой иерар­хии, осталь­ные – к ста­ро­об­ряд­че­ским тол­кам; кро­ме то­го, име­лось неболь­шое ко­ли­че­ство чле­нов сек­ты стран­ни­ков-бе­гу­нов, утвер­ждав­ших, что ан­ти­христ уже цар­ству­ет на зем­ле, на­до бе­жать в пу­сты­ню и не при­ни­мать пас­пор­тов, как до­ку­мен­тов ан­ти­хри­сто­вых.
С на­зна­че­ни­ем в То­больск пра­вя­щим ар­хи­ере­ем ар­хи­епи­ско­па Вар­на­вы (На­кро­пи­на), по­след­ний стал при­вле­кать от­ца Ми­ха­и­ла к по­езд­кам по То­боль­ской епар­хии в ка­че­стве мис­си­о­не­ра-про­по­вед­ни­ка, а так­же для про­из­не­се­ния про­по­ве­дей при ар­хи­ерей­ских бо­го­слу­же­ни­ях и во вре­мя об­ще­е­пар­хи­аль­ных тор­жеств, та­ких как про­слав­ле­ние свя­ти­те­ля Иоан­на, мит­ро­по­ли­та То­боль­ско­го. За­ня­тый сверх ме­ры в пер­вые ме­ся­цы 1917 го­да, отец Ми­ха­ил не смог по­дать от­чет о сво­ей мис­си­о­нер­ской де­я­тель­но­сти в То­боль­ское Дмит­ри­ев­ское епар­хи­аль­ное брат­ство, о чем впо­след­ствии бы­ло со­об­ще­но епи­ско­пу Гер­мо­ге­ну. Вла­ды­ка осво­бо­дил свя­щен­ни­ка от обя­зан­но­стей при­ход­ско­го пас­ты­ря и пе­ре­вел его слу­жить в Зна­мен­ский со­бор в Тю­ме­ни, с остав­ле­ни­ем за ним обя­зан­но­стей епар­хи­аль­но­го мис­си­о­не­ра, с ко­то­ры­ми он справ­лял­ся на­столь­ко успеш­но, как о том пи­са­ли впо­след­ствии «То­боль­ские епар­хи­аль­ные ве­до­мо­сти», что его бе­се­ды оста­но­ви­ли «в Тю­ме­ни… рас­про­стра­не­ние бап­тиз­ма».
Од­на­ко, в свя­зи с упре­ком в без­де­я­тель­но­сти, свя­щен­ник был вы­нуж­ден дать объ­яс­не­ния.
«Со­стоя уезд­ным мис­си­о­не­ром Тю­мен­ско-Ялу­то­ров­ско­го окру­га, – пи­сал отец Ми­ха­ил, – от­че­ты за все го­ды мо­ей служ­бы о сво­ей мис­си­о­нер­ской де­я­тель­но­сти мною еже­год­но с ак­ку­рат­ною точ­но­стью пред­став­ля­лись быв­ше­му епар­хи­аль­но­му мис­си­о­не­ру… как непо­сред­ствен­но­му мо­е­му на­чаль­ни­ку. Не знаю, из­вест­ны ли эти от­че­ты Со­ве­ту Брат­ства или нет, знаю толь­ко то, что часть этих от­че­тов вы­держ­ка­ми пе­ча­та­лась в “То­боль­ских епар­хи­аль­ных ве­до­мо­стях”. От­но­си­тель­но от­че­та за первую по­ло­ви­ну се­го го­да, я дол­жен ска­зать сле­ду­ю­щее: в ян­ва­ре и фев­ра­ле ме­ся­це я лич­но три ра­за вы­зы­вал­ся быв­шим То­боль­ским ар­хи­епи­ско­пом Вар­на­вой в го­род То­больск, ко­то­ро­го, как мис­си­о­нер, со­про­вож­дал по епар­хии в То­боль­ский уезд. С на­ча­лом же ре­во­лю­ции вся­кая мис­си­о­нер­ская де­я­тель­ность бы­ла… немыс­ли­ма, огра­ни­чи­ва­ясь лишь про­по­ве­дью сло­ва Бо­жия… Кро­ме то­го, нет ос­но­ва­ния утвер­ждать, что, со­про­вож­дая не раз по епар­хии ар­хи­епи­ско­па Вар­на­ву, в этих по­езд­ках за­клю­ча­лась буд­то бы моя без­де­я­тель­ность. Нет, под­чи­ня­ясь рас­по­ря­же­ни­ям епар­хи­аль­но­го ар­хи­ерея, мною в по­езд­ках, по бла­го­сло­ве­нию ар­хи­пас­ты­ря, за бо­го­слу­же­ни­ем про­из­но­си­лись по­уче­ния мис­си­о­нер­ско­го ха­рак­те­ра, ве­лись ре­ли­ги­оз­но-нрав­ствен­ные бе­се­ды, а так­же зна­ком­ство с рас­ко­лом на ме­стах в бе­се­дах с ду­хо­вен­ством, о чем своевре­мен­но со­об­ща­лось на стра­ни­цах “Епар­хи­аль­ных ве­до­мо­стей”».
1 ок­тяб­ря 1917 го­да отец Ми­ха­ил по­сту­пил в чис­ло слу­ша­те­лей бо­го­слов­ских клас­сов То­боль­ской Ду­хов­ной се­ми­на­рии. Впо­след­ствии он во­шел в со­став епар­хи­аль­ной ко­мис­сии, вед­шей пе­ре­го­во­ры с боль­ше­ви­ка­ми об осво­бож­де­нии епи­ско­па Гер­мо­ге­на, и стя­жал ве­нец му­че­ни­че­ский, по­ло­жив за дру­ги ду­шу свою.


Му­че­ник Кон­стан­тин ро­дил­ся 11 мая 1874 го­да в го­ро­де Ор­ле в се­мье ка­пи­та­на ар­тил­ле­рии Алек­сандра Ви­кен­ти­е­ви­ча и его су­пру­ги Алек­сан­дры Кон­стан­ти­нов­ны Ми­ня­то­вых. Про­ис­хо­дя из дво­рян Ко­вен­ской гу­бер­нии, Алек­сандр Ви­кен­ти­е­вич был ка­то­ли­ком, а его су­пру­га – пра­во­слав­ной; мла­де­нец был кре­щен в Кре­сто­воз­дви­жен­ской пра­во­слав­ной церк­ви в го­ро­де Ор­ле с име­нем Кон­стан­тин. Алек­сандр Ви­кен­ти­е­вич ско­ро скон­чал­ся, и его су­пру­га вы­шла за­муж за стат­ско­го со­вет­ни­ка Ру­па­со­ва, вла­дель­ца име­ния Глин­ки при стан­ции Жу­ков­ка Ри­го-Ор­лов­ской же­лез­ной до­ро­ги. Се­мья впо­след­ствии пе­ре­еха­ла по ме­сту служ­бы от­чи­ма в Таш­кент, и Кон­стан­тин, на­чав учить­ся в 1883 го­ду в Таш­кент­ской гим­на­зии, из-за пе­ре­ез­да се­мьи окон­чил в 1892 го­ду Ор­лов­скую гим­на­зию и по­сту­пил в Санкт-Пе­тер­бург­ский уни­вер­си­тет, где учил­ся сра­зу на двух фа­куль­те­тах – на есте­ствен­ном от­де­ле­нии физи­ко-ма­те­ма­ти­че­ско­го и на юри­ди­че­ском. Бу­дучи сту­ден­том, Кон­стан­тин же­нил­ся на де­ви­це На­деж­де, до­че­ри свя­щен­ни­ка Пав­ла Ни­ко­ла­е­ви­ча Яго­дов­ско­го, слу­жив­ше­го в церк­ви Ми­ха­и­ла Ар­хан­ге­ла в се­ле Ко­ма­ров­ка Борз­нян­ско­го уез­да Чер­ни­гов­ской гу­бер­нии. В 1893 го­ду Кон­стан­тин был ко­ман­ди­ро­ван Санкт-Пе­тер­бург­ским об­ще­ством есте­ство­ис­пы­та­те­лей на Со­ло­вец­кую био­ло­ги­че­скую стан­цию, то­гда же он по­се­тил с на­уч­ны­ми це­ля­ми Гер­ма­нию, Да­нию, Шве­цию и Нор­ве­гию.
В уни­вер­си­те­те мо­ло­дой че­ло­век увлек­ся на­род­ни­че­ски­ми со­ци­а­ли­сти­че­ски­ми иде­я­ми, по­чти це­ли­ком за­хва­тив­ши­ми то­гда уча­щу­ю­ся мо­ло­дежь; он пи­сал в то вре­мя су­пру­ге: «Счи­тал бы для се­бя выс­шим сча­стьем, ка­кое толь­ко воз­мож­но для че­ло­ве­ка, при­не­сти се­бя в жерт­ву за на­род­ное осво­бож­де­ние». Он за­вел зна­ком­ство с ра­бо­чи­ми брян­ско­го за­во­да и ре­мес­лен­ни­ка­ми в Ор­ле. «В сво­их раз­го­во­рах со все­ми эти­ми ре­мес­лен­ни­ка­ми и ра­бо­чи­ми я ста­рал­ся, – го­во­рил он впо­след­ствии на до­про­се, бу­дучи при­вле­чен­ным к от­вет­ствен­но­сти, – осве­щать их об­ще­ствен­ное по­ло­же­ние с точ­ки зре­ния, прин­ци­пи­аль­но враж­деб­ной их хо­зя­е­вам, ука­зы­вал им на ор­га­ни­за­цию в за­пре­щен­ные за­ко­ном вре­мен­ные и по­сто­ян­ные со­ю­зы, как на един­ствен­ное сред­ство к улуч­ше­нию усло­вий су­ще­ство­ва­ния, со­об­щал им о всех до­хо­див­ших до ме­ня све­де­ни­ях о стач­ках, про­те­стах, де­мон­стра­ци­ях и во­об­ще про­яв­ле­ни­ях мас­со­во­го дви­же­ния ра­бо­чих про­тив хо­зя­ев в Рос­сии и Ев­ро­пе и, на­ко­нец, со­би­рал све­де­ния о фак­ти­че­ских усло­ви­ях их тру­да в за­ве­де­ни­ях их хо­зя­ев с це­лью вы­яс­нить впо­след­ствии се­бе и им наи­луч­ший и наи­прак­тич­ней­ший спо­соб ор­га­ни­за­ции и про­те­ста».
В 1894 го­ду Кон­стан­тин Ми­ня­тов был при­вле­чен к след­ствию по де­лу «Пар­тии на­род­но­го пра­ва», ор­га­ни­зо­ван­ной в 1893 го­ду в Са­ра­то­ве, но уже в 1894 го­ду из-за вме­ша­тель­ства по­ли­ции пре­кра­тив­шей сво­ей су­ще­ство­ва­ние. В 1895 го­ду он был от­чис­лен из Санкт-Пе­тер­бург­ско­го уни­вер­си­те­та «за уча­стие в сту­ден­че­ской аги­та­ции в поль­зу по­да­чи пе­ти­ции на вы­со­чай­шее имя о пе­ре­смот­ре уни­вер­си­тет­ско­го уста­ва 1884 го­да», но про­дол­жил слу­ша­ние лек­ций с осе­ни 1895 го­да по вес­ну 1896 го­да в Ка­зан­ском уни­вер­си­те­те. В 1895 го­ду по­ли­ция уста­но­ви­ла за ним неглас­ный над­зор. В 1896 го­ду Кон­стан­тин Алек­сан­дро­вич вы­ехал в свое име­ние, где на его сред­ства был при­об­ре­тен ро­та­тор и от­пе­ча­та­ны две бро­шю­ры и воз­зва­ния к мос­ков­ским ра­бо­чим. В но­яб­ре 1897 го­да он вы­ехал в Гер­ма­нию и по­се­лил­ся в Бер­лине, «слу­шая лек­ции и поль­зу­ясь ука­за­ни­я­ми про­фес­со­ров мест­но­го уни­вер­си­те­та, пред­при­ни­мая в ка­ни­ку­ляр­ное вре­мя по­езд­ки в дру­гие го­су­дар­ства За­пад­ной Ев­ро­пы, Бал­кан­ско­го по­лу­ост­ро­ва». В ночь на 12 де­каб­ря 1897 го­да по­ли­ция про­из­ве­ла обыск у су­пру­ги Кон­стан­ти­на Алек­сан­дро­ви­ча, На­деж­ды, по де­лу «О мос­ков­ском ра­бо­чем со­ю­зе». У нее бы­ли най­де­ны пись­ма му­жа, из ко­то­рых ста­ло оче­вид­но его увле­че­ние марк­сист­ской ли­те­ра­ту­рой, а так­же и то, что он, «бы­вая в Пе­тер­бур­ге, Ор­ле, Вар­ша­ве и Бер­лине, ис­кал зна­ком­ства с та­мош­ни­ми неле­галь­ны­ми круж­ка­ми и вра­щал­ся сре­ди лиц по­ли­ти­че­ски небла­го­на­деж­ных» – как пи­са­лось о нем в по­ли­цей­ском от­че­те.
Вы­зван­ная на до­прос, На­деж­да Пав­лов­на ви­нов­ной се­бя не при­зна­ла. По­сле обыс­ка и до­про­са она уеха­ла на ро­ди­ну, по­се­лив­шись в до­ме от­ца свя­щен­ни­ка в Ко­ма­ров­ке, и бы­ла по­став­ле­на под над­зор по­ли­ции.
26 де­каб­ря 1898 го­да На­деж­да Пав­лов­на вы­еха­ла вме­сте с детьми к му­жу в Бер­лин. В 1899 го­ду она бы­ла под­чи­не­на «глас­но­му над­зо­ру по­ли­ции на два го­да с пра­вом про­жи­ва­ния вне сто­лиц, сто­лич­ных гу­бер­ний и уни­вер­си­тет­ских го­ро­дов». С это­го вре­ме­ни она бы­ла вме­сте с му­жем объ­яв­ле­на в ро­зыск и как толь­ко 24 мар­та 1900 го­да въе­ха­ла в пре­де­лы Рос­сии, то бы­ла тут же за­дер­жа­на и пре­про­вож­де­на к от­цу свя­щен­ни­ку в се­ло Ко­ма­ров­ку.
Жи­вя за гра­ни­цей, Кон­стан­тин Алек­сан­дро­вич уви­дел, что то за­пад­ное об­ще­ство, ко­то­рое об­ра­зо­ван­ные рус­ские лю­ди счи­та­ли сво­им на­став­ни­ком и до­ро­гим учи­те­лем, по­кло­ня­ясь ему как ку­ми­ру, во­все не бы­ло, как ожи­да­лось ими, столь ра­ди­каль­но-ре­во­лю­ци­он­ным и от­нюдь не пре­сле­до­ва­ло ши­ро­ких пре­об­ра­зо­ва­тель­ных це­лей, как это ви­де­лось сту­ден­че­ской мо­ло­де­жи из уни­вер­си­те­тов Рос­сии. Ока­зав­шись в Гер­ма­нии и вспом­нив свою же­ну и те­стя-свя­щен­ни­ка Пав­ла Яго­дов­ско­го и то, чем жи­вет рус­ский на­род и на­сколь­ко для него важ­но пра­во­сла­вие, Кон­стан­тин Алек­сан­дро­вич как буд­то оч­нул­ся и, при­дя по­доб­но блуд­но­му сы­ну в се­бя, стал ре­гу­ляр­но по­се­щать по­соль­скую цер­ковь в Бер­лине, на­сто­я­те­лем ко­то­рой был то­гда вы­да­ю­щий­ся пас­тырь про­то­и­е­рей Алек­сий Маль­цев. Но путь в Рос­сию, где его жда­ло уго­лов­ное на­ка­за­ние, был за­крыт, и его су­пру­га, На­деж­да Пав­лов­на, уго­во­ри­ла его на­пра­вить пись­мо пра­ви­тель­ству и про­сить о по­ми­ло­ва­нии.
В сен­тяб­ре 1900 го­да Кон­стан­тин Алек­сан­дро­вич на­пра­вил пись­мо то­ва­ри­щу ми­ни­стра внут­рен­них дел кня­зю Свя­то­полк-Мир­ско­му с прось­бой, чтобы «по воз­вра­ще­нии в Рос­сию быть су­ди­мым не ис­клю­чи­тель­но на ос­но­ва­нии лишь уже пе­ре­жи­тых увле­че­ний». Эта прось­ба бы­ла под­креп­ле­на хо­да­тай­ства­ми обер-про­ку­ро­ра Свя­тей­ше­го Си­но­да Кон­стан­ти­на По­бе­до­нос­це­ва и на­сто­я­те­ля по­соль­ской церк­ви про­то­и­е­рея Алек­сия Маль­це­ва, что да­ва­ло неко­то­рую на­деж­ду на бла­го­при­ят­ный ис­ход. 22 сен­тяб­ря 1900 го­да при въез­де в Рос­сию Кон­стан­тин Алек­сан­дро­вич был аре­сто­ван и 23-го и 25 сен­тяб­ря до­про­шен.
От­ве­чая на во­про­сы сле­до­ва­те­ля, Кон­стан­тин Алек­сан­дро­вич ска­зал: «Ви­нов­ным се­бя в при­над­леж­но­сти к со­об­ще­ству, име­но­вав­ше­му се­бя “Ра­бо­чим со­ю­зом” и имев­ше­му це­лью воз­буж­дать враж­ду ра­бо­чих к хо­зя­е­вам… я не при­знаю… Мною ни­ко­гда не бы­ло сде­ла­но ни од­ной по­пыт­ки со­здать ка­кую-ли­бо ор­га­ни­за­цию вро­де со­ю­за, ра­бо­чей кас­сы, круж­ка са­мо­об­ра­зо­ва­ния или са­мо­по­мо­щи или хо­тя бы биб­лио­те­ки… ни в од­ном слу­чае я не при­зы­вал ра­бо­чих непо­сред­ствен­но к ка­ким-ли­бо враж­деб­ным про­тив хо­зя­ев или го­су­дар­ства дей­стви­ям… я не со­би­рал сре­ди них и не пе­ре­да­вал им ни­ко­гда ни­ка­ких де­нег для ка­ких бы то ни бы­ло це­лей… ни од­но­го из сво­их зна­комств я ни­ко­гда не пе­ре­да­вал дру­гим ли­цам, так что они ни­ко­гда не утра­чи­ва­ли ха­рак­те­ра со­вер­шен­но лич­ной свя­зи… каж­дое из этих зна­комств про­дол­жа­лось чрез­вы­чай­но ма­ло вре­ме­ни и окан­чи­ва­лось и про­из­воль­но, и так же слу­чай­но, как и на­чи­на­лось… в гла­зах ра­бо­чих я все­гда оста­вал­ся толь­ко са­мим со­бой и ни­ко­гда не на­зы­вал се­бя чле­ном пар­тии, круж­ка или со­ю­за… в об­щем, я бо­лее ин­те­ре­со­вал­ся фак­ти­че­ским бы­том ра­бо­чих, неже­ли стре­мил­ся из­ме­нить его и… все эти опы­ты “про­па­ган­ды”, ес­ли толь­ко мож­но их так на­звать, не име­ли ров­но ни­ка­ких по­след­ствий…
Во всей той про­ти­во­за­кон­ной де­я­тель­но­сти, ко­то­рой я был участ­ни­ком и на­блю­да­те­лем, я не мо­гу при­знать ка­ких-ли­бо при­зна­ков со­об­ще­ства, так как слу­чаи со­труд­ни­че­ства несколь­ких лиц вро­де, на­при­мер, при­об­ре­те­ния ми­мео­гра­фа или ми­мео­гра­фи­ро­ва­ния у ме­ня в име­нии сто­ят со­вер­шен­но оди­но­ко, не на­хо­дят­ся меж­ду со­бой во внут­рен­ней свя­зи и пред­став­ля­ют­ся от­дель­ны­ми и слу­чай­ны­ми по­пыт­ка­ми каж­дый раз вновь и слу­чай­но со­гла­сив­ших­ся меж­ду со­бою лиц».
Рас­ска­зы­вая на до­про­сах о сво­ей про­шлой де­я­тель­но­сти, Кон­стан­тин Алек­сан­дро­вич не на­звал, од­на­ко, ни од­но­го име­ни сво­их про­шлых то­ва­ри­щей. Сле­до­ва­те­ли оста­лись этим недо­воль­ны, и тот вы­нуж­ден был объ­яс­нять­ся.
«Во всех преды­ду­щих сво­их по­ка­за­ни­ях, – ска­зал он, – я из­бе­гал умыш­лен­но на­зы­вать име­на лиц, при­вле­кав­ших­ся по то­му же де­лу; к это­му вы­нуж­да­ет ме­ня несколь­ко ис­клю­чи­тель­ное по­ло­же­ние, в ко­то­ром я на­хо­жусь как от­но­си­тель­но этих лиц, так и от­но­си­тель­но са­мо­го мо­е­го де­ла. Меж­ду мной и про­ступ­ка­ми, в ко­то­рых я об­ви­ня­юсь, так же как меж­ду мной и все­ми со­об­ви­ня­е­мы­ми, нет бо­лее той нрав­ствен­ной свя­зи, ко­то­рая мог­ла бы быть, ес­ли бы я раз­де­лял по-преж­не­му взгля­ды и оцен­ки, ле­жав­шие в ос­но­ва­нии мо­их ре­во­лю­ци­он­ных опы­тов. Это ис­клю­чи­тель­но внеш­нее, ес­ли мож­но так вы­ра­зить­ся, от­но­ше­ние и к сво­е­му де­лу, и к сво­им быв­шим то­ва­ри­щам обя­зы­ва­ет ме­ня к чрез­вы­чай­ной нрав­ствен­ной ще­пе­тиль­но­сти в от­но­ше­ни­ях к лю­дям, ко­то­рых без­гра­нич­ным до­ве­ри­ем я поль­зо­вал­ся, ко­то­рых от­ча­сти сам на­тал­ки­вал на про­ступ­ки, за ко­то­рые те­перь они бо­лее или ме­нее тя­же­ло рас­пла­чи­ва­ют­ся, и с ко­то­ры­ми раз­лу­ча­ют ме­ня мои на­сто­я­щие, глу­бо­ко из­ме­нив­ши­е­ся воз­зре­ния. С нрав­ствен­ной точ­ки зре­ния по­это­му ма­лей­ший от­те­нок пре­да­тель­ства мог бы в мо­их соб­ствен­ных гла­зах за­пят­нать всю раз­вяз­ку мо­е­го де­ла, в ко­то­рой я хо­тел бы, на­обо­рот, ви­деть ис­крен­ний, чи­стый и без­уко­риз­нен­ный рас­чет с про­шлым. По­это­му я дол­жен пред­по­честь да­же са­мое отя­го­ще­ние сво­ей ви­ны вся­ко­му та­ко­му об­лег­че­нию ее, ко­то­рое мог­ло бы бро­сать ма­лей­шую тень на мои от­но­ше­ния к быв­шим то­ва­ри­щам и нрав­ствен­но уеди­ни­ло бы ме­ня боль­ше, чем са­мая стро­гая ка­ра. При этом сле­ду­ет за­ме­тить, что с прак­ти­че­ской точ­ки зре­ния мое пре­да­тель­ство не име­ло бы для до­зна­ния ров­но ни­ка­кой це­ны, так как мои по­ка­за­ния ка­са­лись бы ис­клю­чи­тель­но уже об­ви­нен­ных лиц и ни­че­го кро­ме ни­чтож­ных ме­ло­чей не мог­ли бы при­ба­вить к их об­ви­ни­тель­но­му ак­ту. На­де­юсь, что эти со­об­ра­же­ния бу­дут при­ня­ты при оцен­ке этих по­ка­за­ний».
По­сле до­про­сов он был осво­бож­ден и в жан­дарм­ском от­де­ле­нии «ему да­ны бы­ли сло­вес­ные обе­ща­ния, поз­во­ля­ю­щие на­де­ять­ся не толь­ко на бла­го­при­ят­ный при­го­вор, но и на воз­мож­ность кон­чить пре­рван­ное рус­ское уни­вер­си­тет­ское об­ра­зо­ва­ние».
В ок­тяб­ре 1900 го­да Кон­стан­тин Алек­сан­дро­вич по­дал про­ше­ние ми­ни­стру на­род­но­го про­све­ще­ния с прось­бой раз­ре­шить окон­чить в Рос­сии об­ра­зо­ва­ние и «воз­на­гра­дить гро­мад­ный ущерб, на­не­сен­ный мне и мо­ей се­мье, – пи­сал он, – мо­и­ми соб­ствен­ны­ми увле­че­ни­я­ми, ото­рвав­ши­ми ме­ня от воз­мож­но­сти най­ти по­ме­ще­ние сво­им си­лам и воз­мож­но­стям…». Про­ся, чтобы ему бы­ло да­но раз­ре­ше­ние окон­чить уни­вер­си­тет, он пи­сал: «Из про­вин­ци­аль­ных уни­вер­си­те­тов я про­сил бы ука­зать мне по мень­шей ме­ре та­кой, ко­то­рый не ле­жал бы вне чер­ты ис­то­ри­че­ской и на­род­ной Ру­си, как Юрьев­ский, Вар­шав­ский, Одес­ский, Том­ский, и где, кро­ме есте­ствен­но­го и юри­ди­че­ско­го фа­куль­те­тов, я мог бы най­ти воз­мож­ность за­ни­мать­ся рус­ской ис­то­ри­ей, фило­ло­ги­ей, ар­хео­ло­ги­ей, цер­ков­ной ис­то­ри­ей и бо­го­сло­ви­ем… В на­сто­я­щую ми­ну­ту взгляд и на­ме­ре­ния мои мо­гут… вну­шать ме­нее опа­се­ний, чем взгляд де­вя­ти де­ся­тых уча­щей­ся рус­ской мо­ло­де­жи».
От­ве­та на это пись­мо не по­сле­до­ва­ло, и 24 ян­ва­ря 1901 го­да он от­пра­вил те­ле­грам­му в Де­пар­та­мент по­ли­ции: «Убе­ди­тель­но про­шу обе­щан­но­го уча­стия в прось­бе по­ступ­ле­ния в уни­вер­си­тет, по­дан­ной в ок­тяб­ре. Из­ви­ня­юсь за бес­по­кой­ство, про­шу от­ве­та». От­ве­та, од­на­ко, опять не по­сле­до­ва­ло, и 12 фев­ра­ля 1901 го­да он от­пра­вил сле­ду­ю­щую те­ле­грам­му на­чаль­ни­ку Де­пар­та­мен­та по­ли­ции: «Убе­ди­тель­но про­шу раз­ре­шить вер­нуть­ся в Моск­ву, от­ку­да вы­ехал на ко­рот­кое вре­мя с раз­ре­ше­ния жан­дарм­ско­го управ­ле­ния, ку­да не пус­ка­ет мест­ная по­ли­ция, тре­буя раз­ре­ше­ния Де­пар­та­мен­та. Вспо­ми­ная уча­стие, ока­зан­ное осе­нью на при­е­ме, и обе­ща­ние пол­но­го со­дей­ствия по­ступ­ле­нию мо­е­му в уни­вер­си­тет ра­нее окон­ча­ния де­ла, ре­ша­юсь бес­по­ко­ить Ва­ше Пре­вос­хо­ди­тель­ство по­кор­ней­шей прось­бой дать дви­же­ние воз­буж­ден­но­му бо­лее че­ты­рех ме­ся­цев за­про­су обо мне Ми­ни­стер­ству про­све­ще­ния. На­де­юсь, что тя­гост­ная неопре­де­лен­ность и опа­се­ния и бо­язнь утра­тить уни­вер­си­тет един­ствен­но вслед­ствие мед­лен­но­го про­из­вод­ства де­ла из­ви­ня­ют мое об­ра­ще­ние к Вам. Не от­ка­жи­те снис­хо­ди­тель­но при­нять это объ­яс­не­ние и рас­по­ря­дить­ся от­ве­том». В тот же день ему бы­ло раз­ре­ше­но вер­нуть­ся в Моск­ву.
Кон­стан­ти­ну Алек­сан­дро­ви­чу раз­ре­ше­но бы­ло окон­чить Юрьев­ский уни­вер­си­тет, и его су­пру­га, На­деж­да Пав­лов­на, про­дол­жав­шая на­хо­дить­ся в то вре­мя под глас­ным над­зо­ром по­ли­ции, ста­ла про­сить вла­сти снять с нее адми­ни­стра­тив­ный над­зор, чтобы пе­ре­ехать к му­жу.
«В дей­стви­тель­но­сти един­ствен­ны­ми про­тив ме­ня ули­ка­ми бы­ли два-три пись­ма ко мне, – пи­са­ла она вла­стям, – из ко­то­рых мож­но бы­ло толь­ко за­клю­чить, что муж мой и его зна­ко­мые не скры­ва­ли от ме­ня сво­их соб­ствен­ных кон­спи­ра­тив­ных на­чи­на­ний и ино­гда про­си­ли о та­ких услу­гах, ис­пол­не­ние ко­то­рых са­мо по се­бе еще ни­сколь­ко не до­ка­зы­ва­ло бы мо­е­го еди­но­мыс­лия с ни­ми. Ес­ли бы про­из­вод­ство до­зна­ния по по­ли­ти­че­ским де­лам от­кры­ва­ло бы боль­ший про­стор для са­мо­за­щи­ты и стре­ми­лось бы уяс­нить се­бе не од­ни “ули­ки”, но хоть от­ча­сти и са­му лич­ность об­ви­ня­е­мо­го, мне бы­ло бы очень нетруд­но по­ка­зать, как ма­ло вя­жет­ся с пред­став­ле­ни­ем о ка­ком-ни­будь уча­стии в кон­спи­ра­тив­ной де­я­тель­но­сти вся моя то­гдаш­няя жизнь в де­ревне, сре­ди бес­чис­лен­ных за­бот о хо­зяй­стве и о де­тях, вда­ли от вся­ких го­род­ских “во­про­сов”, сре­ди про­стых, бо­го­мо­ли­вых и тру­дя­щих­ся лю­дей. То­гда и все, в чем я мог­ла бы быть об­ви­не­на, ока­за­лось бы низ­ве­ден­ным до про­стой тер­пи­мо­сти к… сво­е­му му­жу и ко все­му то­му, в чем ему хо­те­лось то­гда ви­деть свою де­я­тель­ность. Ед­ва ли нуж­но го­во­рить, как близ­ко гра­ни­чит по­доб­ная тер­пи­мость с тем “недо­не­се­ни­ем”, ко­то­рое, в при­ме­не­нии к му­жу, са­мый стро­гий за­кон не вме­ня­ет в пре­ступ­ле­ние. Но как бы то ни бы­ло, при­го­вор по это­му де­лу со­сто­ял­ся, и я от­бы­ла уже по­чти весь срок на­ка­за­ния со­вер­шен­но без­ро­пот­но, так как ни­сколь­ко не хо­те­ла от­де­лять се­бя от той судь­бы, ко­то­рая ожи­да­ла му­жа по воз­вра­ще­нии из-за гра­ни­цы. Муж мой, од­на­ко, в это вре­мя успел ра­ди­каль­но из­ме­нить­ся, а вме­сте с ним из­ме­ни­лась и его судь­ба…
При та­ком су­ще­ствен­ном из­ме­не­нии к луч­ше­му судь­бы мо­е­го му­жа мое соб­ствен­ное по­ло­же­ние адми­ни­стра­тив­но ссыль­ной утра­чи­ва­ет в мо­их гла­зах вся­кий смысл и ста­но­вит­ся оче­вид­ной ненор­маль­но­стью. Я ни­ко­гда не раз­де­ля­ла его преж­них, страст­но од­но­сто­рон­них, ис­кус­ствен­ных и нетер­пи­мых взгля­дов и, на­обо­рот, узнаю свои ве­ро­ва­ния во мно­гом, что со­став­ля­ет ос­но­ву его те­пе­реш­них воз­зре­ний и сим­па­тий. Са­мое пись­мо его к то­ва­ри­щу ми­ни­стра есть столь­ко же де­ло мо­ей со­ве­сти, сколь­ко и его соб­ствен­ной и по­это­му долж­но от­ра­зить­ся не толь­ко на его соб­ствен­ном, но так­же и на мо­ем, вер­нее, на­шем об­щем по­ло­же­нии». В 1902 го­ду На­деж­да Пав­лов­на бы­ла «осво­бож­де­на от глас­но­го над­зо­ра по­ли­ции».
Окон­чив уни­вер­си­тет, Кон­стан­тин Алек­сан­дро­вич по­се­лил­ся в Москве, за­няв долж­ность при­сяж­но­го по­ве­рен­но­го. По­сле пе­ре­жи­тых ис­пы­та­ний и пе­ре­осмыс­ле­ния про­шлой жиз­ни, он стал глу­бо­ко цер­ков­ным че­ло­ве­ком. Его дочь в на­ча­ле Ве­ли­ко­го по­ста 1914 го­да, пе­ре­сы­лая фо­то­гра­фию от­ца бра­ту в Санкт-Пе­тер­бург, пи­са­ла: «По­сы­лаю те­бе порт­рет па­пы, сня­тый на пя­тый день его по­ста. Он до сих пор ни­че­го не ест и не пьет, кро­ме ди­стил­ли­ро­ван­ной во­ды (уже семь дней)… и… страш­но по­ху­дел…»
Ле­том 1917 го­да, по­сле то­го как в стране вслед за Фев­раль­ской ре­во­лю­ци­ей на­ча­лась раз­ру­ха, Кон­стан­тин Алек­сан­дро­вич пе­ре­ехал вме­сте с се­мьей в Тю­мень. По­сле при­хо­да к вла­сти боль­ше­ви­ков, неко­то­рые из ко­то­рых бы­ли со­рат­ни­ка­ми его по про­шлым за­блуж­де­ни­ям, Гос­подь дал ему воз­мож­ность не толь­ко на сло­вах под­твер­дить ис­тин­ность сво­е­го при­хо­да к ве­ре, но и сви­де­тель­ство­вать о Хри­сте му­че­ни­че­ской кон­чи­ной: он был убит за то, что во­шел в со­став цер­ков­ной де­ле­га­ции для пе­ре­го­во­ров с боль­ше­ви­ка­ми об усло­ви­ях осво­бож­де­ния из за­клю­че­ния ве­ли­ко­го свя­ти­те­ля и хри­сти­ан­ско­го ис­по­вед­ни­ка епи­ско­па То­боль­ско­го и Си­бир­ско­го Гер­мо­ге­на.


Источник: https://azbyka.ru/days/saint/161/961/897/3086/5134/group


 

(34)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *