Митрополит Антоний Сурожский: АД – ЭТО СТРАДАНЬЕ О ТОМ, ЧТО НЕЛЬЗЯ БОЛЬШЕ ЛЮБИТЬ

Выдуман ли ад, справедлив ли он и может ли ему прийти конец – отвечает митрополит Антоний Сурожский. Предположительно, текст составлен из переведенной с английского записи радиопередачи 1967 г. и вошел в книгу митрополита Антония Сурожского «Жизнь и вечность. 15 бесед о смерти и страдании», вышедшей в издательстве «Никея».


— Я думаю, отец Антоний, что меня, как слона, как цветок, после смерти ожидает полное уничтожение; неужели вы думаете, что вы где-то будете жить вечно?

Да, я верю в это и, в некотором отношении, я это уже знаю: я смертен и умру, но не весь; нечто во мне будет жить дальше. И кроме того, я убежден, что я в целом, весь, в свое время вернусь к жизни. Словами православного Исповедания веры: жду воскресения мертвых и жизни будущего века, так как тело без души — труп, а душа без тела — не человек.

— Вы, значит, верите в рай и ад. Что же такое ад? Где он?

Ад не место, а состояние души, отлученной от Бога: всякое место, где находится такая душа — ад. Как, наоборот, всякое место, где с Богом — рай.

— Для чего же нужен ад? Какое его назначенье?

Ад ни для чего не “нужен”, и у него нет назначения в том смысле, что он не изобретен и не устроен Богом с целью мучить грешников, а порожден свободной злой волей человека; это не застенок, а душевный строй, который мы можем предвкушать уже на земле, хотя пока лишь туманно.

— И ад вечен?

Что вы подразумеваете под словом «вечен»?

— Что-то, чему нет конца: бесконечное дление, значит, и погибель всякой надежды, и нескончаемое страданье. И я думаю, что Бог, вызывающий к бытию такое место, гораздо злей и преступней всякого, кто там будет заключен.

Вечность не есть бесконечный временной ряд; она в основе отличается от времени — эти понятия несоизмеримы. Вечность совпадает с самим бытием Бога, тогда как время — категория бытия тварей, оно вызывается к бытию вместе с первым существом, которого когда-то не было. Ад не причастен Божией вечности. Кроме того, как я уже сказал, он дело не Божиих рук, а человеческих: он рожден свободой и злобой человека. Не может не быть страданья в обнаружении, что Бог есть Самая Жизнь, что Он — Любовь, а у меня ничего нет общего с Ним, что позволило бы с Ним и с прочими тварями жить единой жизнью, и во мне нет ничего, кроме смерти.

— Я не принимаю вашего представления о Боге! Бог, Который может допустить на земле тот ад, который мы временами на ней видим, не может рассчитывать на мою поддержку, ни в умственном, ни в нравственном плане!

Вы путаете два понятия: из того, что ад — страданье, не следует, что всякие страданья — ад в точном смысле слова. Многие мужественные страдальцы именно в страдании постигают то, чего без него они не могли бы постичь. Я знаю человека, умирающего от рака, который отказывается от лекарств, пока мука выносима, так как только в ее принятии и в переживаниях, связанных с ней, он…

— В чем же адская мука?

В нравственном страданье. Вы, может быть, помните рассуждение об аде в «Братьях Карамазовых» Достоевского? Ад – это страданье о том, что нельзя больше любить, что теперь поздно.

— Но как представить себе ад наглядно? Останусь ли я в нем самим собой или растворюсь в чем-то, что поглотит мою индивидуальность — и в этом будут заключаться адские муки?

Мы, христиане, убеждены, что наше личное существование не прекратится; мы веруем в личного Бога, для Которого каждый из нас неповторимое личное существо…

— Это все — ваше частное мнение или это мнение Церкви?

Я думаю, что всякий христианин примет, с некоторыми оттенками, все, что я сказал до сих пор.

— При беглом ознакомлении с Библией я не нашел определения рая, но зато столько упоминаний об адском пламени, горении… Что все это значит?

Священное Писание, как и мы, когда хотим передать что-либо трудно передаваемое, пользуется образами, сравнениями. Ведь вы знаете, что такое «жгучая боль» или что значит «сгореть от стыда», и не предполагаете же, что речь идет о вещественном огне! Так и тут: не описание, а вполне прозрачная аналогия.

— Но что толку от адских мучений? Кому какая польза от них, коли они вечны, никогда не кончатся, когда нет надежды?

Вы почему-то застыли на тех местах Священного Писания, где говорится о вечности ада, но как будто вовсе упустили из виду те места, где Христос говорит, что должник не раньше выйдет из него, чем выплатит свой долг до последней полушки, и т.п. Надежда есть всегда. Осудив себя последним судом, человек должен, против всякой очевидности и возможности, надеяться и за себя и за других.

— То есть как: аду может прийти конец?

Я не могу ответить вам с полной уверенностью. Однако видно из слов Христа и учения Церкви, что после смерти участь человека не сразу и не навсегда определяется: Страшный суд, которого мы ожидаем в конце времен, не может быть лишь повторением частного посмертного суда Божия над душой: что-то, значит, должно произойти в течение этого времени…

— Время! На самом деле! Как несправедливо адское мучение: один будет страдать всего какой-нибудь год, а другой — десять тысяч лет!

Разве вы серьезно думаете, что нравственное страдание измеряется течением астрономического времени? Психологическая жизнь протекает в субъективном времени, в котором в одно мгновение ока можно пережить целый мир событий, тогда как целые часы объективного времени могут оставаться пустыми. Одно адское или райское мгновение по своей насыщенности может сравняться с веками солнечного круговращения.

— Не выдуман ли ад? Не нужен ли он человеку только для того, чтобы он себя вел прилично?

Это уж нет! Нравственный поступок, вынужденный страхом, не имеет никакой ценности. Добродетель по принуждению просто безнравственна!

— Но ведь Церковь столетиями рассчитывает на страх, который внушает ад, и пользуется им…

Не Церковь, а ее неразумные представители. Церковь, как и Христос, знает только одно законное побуждение к добру: это любовь.

— Вернемся к вопросу о жизни; что она такое? Всего лишь Божий эксперимент? И что такое смерть?

Жизнь не эксперимент, а путь и опыт, возрастающий опыт бытия. Жизнь и смерть неотделимы друг от друга. Вы напрасно думаете, что мы всего-навсего умираем один-единственный раз: мы умираем не раз, а много раз в течение нашей земной жизни. И из каждой такой смерти рождается жизнь с преизбытком. Должен умереть младенец для того, чтобы стать отроком; должен умереть отрок, чтобы созреть в мужа; должен также умереть взрослый человек, чтобы расцвела плодотворная старость. Человек не вырастает и не обновляется простым превращением, а реальным умиранием; и новая жизнь всегда рождается из смерти.

Если бы мы были внимательней и мужественней, то смерть была бы нам родной, близкой и привычной. Мы ее знали бы и любили бы как условие желанной новой жизни. То, что мы называем смертью, — не что иное, как очередное, правда радикальное и особенное, умирание. Но и оно, как прочие умирания, не разрывает цельности нашей личности, нашей тождественности самим себе.

— Можете ли вы все это доказать или показать в понятиях чистого разума?

Нет! И не потому, что это все неразумно, а потому, что тут разум не господствует: есть, кроме истин веры, и другие явления, которые разум может описывать, называть, но которые остаются вне его собственной сферы: любовь, например, или красота. О них можно говорить только с тем, кто о них имеет опытное знание, но умом войти в этот самый опыт нельзя. Ум наблюдает, опознаёт, описывает, но остается слугой опыта, который шире его самого.

— Но если это все так важно, почему же об этом не кричат, почему это не бросается в глаза? Почему наше назначенье, то, что нас ожидает, не очевидно? Почему мы не предупреждены – мы жили бы соответственно!

И не воображайте этого! Кто не знает, что пить — губительно для здоровья, а мало ли пьяниц на свете! А кроме того, мало ли нам сама жизнь говорит о том, что человек и мир уродливы; вы сами сказали, что ад уже тут раскрывается на земле: что же вы его не видите? Ужас стучится к вам со всех сторон: опытом обезображенной жизни, газетами, радиопередачами, книгами. Кто из слушателей сегодняшней вашей беседы посмеет сказать, что его ни о чем не предупредили? В наше время никому не уйти от ответственности, а вам пятерым — меньше, чем кому-либо, после нашего разговора.

— Но все это так нереально, так невидимо; сатана сам мог бы быть видимым…

Неужели вам малозаметна сила разрушения, сила отъединения человека от человека – след его?

— Ваш ответ меня не удовлетворяет.

Такая дискуссия не может быть убедительна и дать ответы на все вопросы и недоумения…


http://www.pravmir.ru/ad-eto-stradane-o-tom-chto-nelzya-bolshe-lyubit/

(68)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *